Вчера позвонил Шауль и сообщил, что для меня появилась
работа. Я слабо порадовалась и свалилась в слезах и
соплях, одноглазая от головной боли.  Дети
периодически забегали ко мне в спаленку, что-то
щебетали успокаивающее, поили меня чаем с лекарством,
просили сварить пловик. Плитку включила (газ именно
сегодня отрубили), рис в бульен с курицей всыпала и
отключилась сама окончательно. Наверное, "пловик"
сварился. 
Утром пришлось резким усилием воли вырвать себя из
полуобморочного пограничного состояния тяжкого полусна
и водворить непослушное тело в мир реальной трехмерной
действительности. Не без сожаления. Сглотнув пилюлю и
облив себя водой, поздравила себя, драгоценную,  с
победой. Бодрости, однако, не прибавилось. Наверное,
подобное состояние испытывают при выходе из глубокого
похмелья. Господи, как трудно убедить нутро, что
немного помашу кисточкой, заработаю деньжат и вернусь.
Ничего страшного - главное вынести себя на улицу.
Выношу. Ноги делают привычную работу
. Вот и мастерская. На улице висят и стоят "шедевры" в
цветных рамочках, дублирующих незамысловатые сюжеты.
Цветочки, домики. И на рамочки опять сбегают те же
лепестки и такие же крыши, только более грубовато
намазанные. Впрочем, парочка картинок и рамочек,
пожалуй, сделаны не так уж и плохо, стильно и
ненавязчиво. Шауль недоумевает, почему перед ним я.
Для меня работы, оказывается, нет. Нужно писать
портрет, а это посложнее, чем рамочки размалевывать.
Какие проблемы, - заявляю я, не моргнув глазом, - могу
и портрет, да, и маслом. Это ж мое любимое дело -
человеков с фотографий рисовать. Шауль загрузился
неожиданной информацией, стал кому-то звонить,
результата не получил и  протянул мне визитку: "Что ж,
свяжись со мной завтра. Может, попробуем.". И протянул
мне деньги за две рамочки. 
Свобода! Ощущение праздника переполнило все мое
существо и , словно на крыльях, понесло  домой, к моим
книгам, к моей захламленной берлоге . По дороге
попадается книжный магазинчик. Конечно, на одну
минутку залетаю туда. О, сладкое местечко. Открываю
воспоминания о Сергее Давлатове. Читаю такие строки:
"Завод - это похлебка. Свобода - березовая роща, но
натощак." И далее - его мысль о том, как ему всегда
нелегко было совмещать свои стремления и потребности
этой реальной повседневной жизни. Да, Сереженька
Давлатов, и мне сейчас ой, как не просто. И
лентяйкой-то себя назвать не могу, еще ни от одной
подработки ни разу не отказалась, но и радость
испытываю огромнейшую, когда работа по какой-то
причине срывается. Я так не набылась еще сама с собой,
настолько не успела еще выспаться, отдохнуть,
собраться с мыслями, начитаться и нарисоваться. . Чем
заниматься, кем быть, куда бежать? Оголились эти
вечные мои вопросы, детьми не очень-то их прикроешь
сейчас, хотя хочется. .Приходилось беседовать и не раз
с местными домохозяйками и хотелось бежать, бежать -
только не повторять в своей жизни такого "пути". И вот
сейчас , когда приходит время принимать решение,
ощущение страха, усталости валится на меня тяжелым 
мешком. 
Это ж настоящий удар - ребенок повзрослел и не годится
больше для алиби. Дите пошло в детский садик, и,
представьте себе, ему там очень нравится. А в нашем
семейном бюджете образовалась огромная брешь, прикрыть
которую не в состоянии мои периодические вылазки на
мытье полов и раскрашивание рамочек. Вот, не придумала
я пока ничего умнее, чем  молить у бога повышения
мужниной зарплаты. Потому что, у ужасу своему я вдруг
обнаружила, что работать кассиром или булочки печь
меня совсем не манит, а то, чем бы мне хотелось
заниматься - не очень-то деньго-приносящее занятие,
даже скорее расходов требует.. Надо сказать, что чуть
было не подвернулось  совмещение полезного с приятным.
Предложили два раза в неделю по вечерам ездить
преподавать в Тель-Авив в школу академического
рисунка. Съездила, познакомилась, понравилась
директору.. Начали обсуждать план и первые занятия.
Дохнуло очень знакомым . Гипсовые головы, уши. Глаза.
Тональные растяжки. Валерий - директор, объясняет мне
свои позиции так: 
- "Мы готовим здесь детей по классической старой и
доброй традиции, как нас в свое время учили. Руку 
ставим, верность глаза вырабатываем. Чтоб ребята потом
поступить могли. Куда? В Милан, в академию, например,
Или еще куда. Нет, в Израиле с рисованием играют.
Здесь же баловство одно, израильтяне же рисовать не
умеют и не понимают, зачем. Вот мы и даем нашим
ребятам базу хорошего крепкого рисунка. А живопись?
Да, конечно, и живопись. Что,… вам сейчас дают Моне?
Как это можно давать Моне? - у Валерия приподнялись
брови и усы. И после моего невнятного лепетания про
уроки Мирьям, про вождя импрессионизма, про тонкую
передачу состояний, про чистый цвет, он возопил: 
-"А что Моне! Вы его первые работы видели? А?!"; мое
бодрое "да, конечно" никак не помешало моему
собеседнику продолжить мысль.
- "Вот! У него же там нормальные работы, хорошая
крепкая классическая база. Без нее ж никак, это потом
он уже выделывал, что хотел. И мои ученики пусть потом
творят что хотят, а сначала пусть пройдут азы . Школу.
А живопись - это ж несложно, главное - рисунок, а
потом его верно раскрасить."
- Теперь у меня поднялись брови и усы. 
- "Подождите, - заторопилась я, - со многими вашими
словами согласна, но представьте, как смешно: именно о
споре стоящего на такой вот позиции преподаваталя
Сорокина и  молодого Коровина я как-раз недавно читала
.. Сорокин утверждал, что главное - рисунок, который
потом точно раскрашивается. А шестнадцатилетний
Коровин, блестящий будущий живописец и колорист
настаивал на том, что формы нет и бревен нет, есть
лишь цветные пятна , верно взятые в контрасте и
гармонии, и запах весны. "А бревна выйдут сами. Да и
вообще, зачем они вам нужны?- спрашивал Костя… С ними
стало скучно, да и весна пропала." Это в воспоминаниях
Коровина. 
- "Читал, тоже читал. У нас с вами сейчас другие
задачи , научить ребят первые линии рисовать,
например. Они ж ничего не умеют пока.," - надо отдать
должное, Валерий крепко стоял на своем.  -Вот,
пройдемте, покажу вам, чему мы с вами будем их учить.
Вот гризаль, заливочки."
Спорить я больше не стала, а загрузилась: как
совместить его правду об ежедневных трудах ученических
с иным толкованием целей и задач , иной глубиной
наполнения  работы, другим способам восприятия мира, о
которых узнаю у Мирьям. Ведь и Мирьям дает сначала
рисовать вертикальные и горизонтальные линии, но при
этом требует вхождения в состояние особой
сосредоточенности и покоя. 
Вернулась домой в смятение, мне показали мое вчерашнее
прошлое. И я пыталась понять, нужно ли мне его
переосмыслить и пройти заново на другом этапе. А вдруг
это ловушка, тупик. Посещая занятия Мирьям, учусь
открывать в себе двери, много лет наглухо
заколоченные. Обратно не хочется, хочется вперед.
"Понимаешь, гуленька,  - говаривает порой тихим
голосом Мирьям, нас ведь с тобой именно так и учили -
правильно и точно рисовать то, что мы видим . И тебя,
и меня. Не расстраивайся. Я тоже много лет не понимала
ничего другого, кроме того, что впихивали в мое
сознание. " И дальше -читает Омар Хаяма.
То, что видим мы  - видимость только одна,
Далеко от поверхности мира до дна.
Полагай несущественным явное в мире,
Ибо тайная сущность вещей не видна.
…Позвонил Валерий, сообщил, что ему велено испытать в
деле какого-то художника, и наш с ним разговор о
работе откладывается минимум на месяц. Я сделала
глубокий выдох. На душе стало спокойно и радостно.
Кто же такая Мирьям и как меня угораздило начать брать
у нее уроки? Это разговор особый. И большой. И требует
особого осмысления и времени. До следующего раза.

Лена Актушева.